Место понятий Хаос и Космос в лирике Тютчева

Поэтому в лирике Тютчева, во-первых, нет отчетливой границы между «внешним» и «внутренним», между природой и сознанием человека, и, во-вторых, многие явления природы (например, ветер, радуга, гроза) могут выполнять своеобразную посредническую роль между микрокосмом и макрокосмом, оказываясь знаками как таинственной жизни человеческого духа, так и космических катастроф. Вместе с тем, приближение

к тайне в принципе не может привести к ее раскрытию: человек всегда останавливается перед определенной границей, которая отделяет познанное от непознаваемого. Причем не только мир не познаваем до конца, но и собственная душа, жизнь которой исполнена и волшебства, и тайны:

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум…

Время душевного размышления, тоски и дым, волнений, молитвы, духовных терзаний приходит ночью:

Ночной порой в пустыне городской

Есть час один, проникнутый тоской,

Когда на целый город ночь сошла

И всюду водворилась мгла…

Космическое и хаотическое распространяется Тютчевым на все основные моменты человеческой жизни. Тютчев размышляет о единости дуального, о том, что объединяет оппозиции: Запад и Восток, Хаос и Космос…

Смотри, как запад разгорелся

Вечерним заревом лучей,

Восток померкнувший оделся

Холодной, сизой чешуей!

В вражде ль они между собою?

Иль солнце не одно для них

И, неподвижною средою

Деля, не соединяет их?

Любовь в лирике Тютчева также дуальна. Она также базируется на мифологемах хаоса и космоса. Темная стихия страсти, угрюмый «огонь желания» таит очарование, пожалуй, более сильное, чем светлая «пламенно-чудесная» игра. День лишь «отраден и чудесен», ночь же — «святая». Воля к смерти («Самоубийство») и воля к жизни («Любовь») одинаковы.

При этом Тютчев в раскрытии темы любви как борьбы хаоса и космоса вполне тождественен архетипическому пониманю хаоса как женского начала, космоса – как мужского. Женщина для Тютчева – олицетворение ночи, страсти:

Я очи знал, – о, эти очи!

Как я любил их – знает Бог!

От их волшебной, страстной ночи

Я душу оторвать не мог

В уже цитировавшемся выше стихотворении «В душном воздуха молчаньи…», где гроза и буря, точнее, их предчувствие вызывают приток жизненных сил («некий жизни преизбыток»), заключительные строки напрямую связывают грозу и женское начало: такая связь становится вполне понятной, если учесть мифологему хаоса как водно-женственную сущность:

Сквозь ресницы шелковые

Проступили две слезы .

Иль то капли дождевые

Зачинающей грозы?

И что интересно: в этом стихотворении душа лирического героя противостоит страсти очей героини – учитывая вышеизложенные наблюдения о макро- и микрокосме в мировоззрении Тютчева, можно уловить момент противостояния души героя и очей героини как постоянную борьбу космоса и хаоса.

Интересно, что образ женских очей, к которым не раз обращается Тютчев в своих стихотворениях, особенно глубоко впитали в себя архетипы хаотического: женственность и влагу:

Куда ланит девались розы,

Улыбка уст и блеск очей?

Все опалили, выжгли слезы

Горючей влагою своей.

Ночь, как выразительница томно-женственного, лирического, романтического начала, покровительствует любви, как это происходит в стихотворении «На Неве»:

И опять звезда играет

В легкой зыби невских волн,

И опять любовь вверяет

Ей таинственный свой челн.

………………………………

Ты, разлитая как море,

Дивно-пышная волна,

Приюти в своем просторе

Тайну скромного челна!

В стихотворении «Венеция» И. Тютчев перелагает в стихи и осмысляет старинную легенду об «обручении с волнами». Здесь водная стихия предстает не просто в женской испостаси, но в испостаси невесты, которую сковывает перстнем мужское начало:

Дож Венеции свободной

Средь лазоревых зыбей,

Как жених порфирородный,

Достославно, всенародно

Обручался ежегодно

С Адриатикой своей.

И недаром в эти воды

Он кольцо свое бросал:

Веки целые, не годы

(Дивовалися народы)

Чудный перстень воеводы

Их вязал и чаровал .

В то же время в этом стихотворении Адриатика-невеста и дож – порфирородный жених – олицетворяют не только конкретные мужское и женское начало, но и на более глубоком онтологическом уровне – обуздание первородной, опасной водной стихии – Хаоса – космическим порядком. Космос в данном случае олицетворяет дож, «жених», олицетворение мужского начала, с одной стороны, и человеческого, сотворенного по образу и подобию Божиему – с другой. Тем самым человек символизирует тот самый Теос, покоривший Хаос, и человек получает тем самым «наследственно одобренную» власть над морской пучиной.

Совершенно аналогичная аллегория вложена И. Тютчевым в политическое, злободневное стихотворение, написанное в 1850 году («Уж третий год беснуются языки…»[42]):

Но с нами бог! Сорвавшися со дна,

Вдруг, одурев, полна грозы и мрака,

Стремглав на нас рванулась глубина, –

Но твоего не помутила зрака!

Ветр свирепел. Но . «Да не будет тако!» –

Ты рек, – и вспять отхлынула волна.

Здесь иностранные народы, занятые агрессивной политикой против России (дело было накануне Крымской войны), отождествляются с враждебной, опасной «глубиной»: то есть тем самым могущественным водным хаосом. Но навстречу встает Россия в лице русского императора – и вновь человеческое, мужское, космическое начало восстанавливает порядок в его сакральном значении.

Интересно, что в стихотворении «Последний катаклизм» Тютчев практически буквально воспроизводит архетипическое представление о Хаосе как водной первопричине мира:

Когда пробьет последний час природы,

Состав частей разрушится земных:

Все зримое опять покроют воды,

И божий лик изобразится в них!

Здесь, в этом коротком стихотворении, включающем всего одно четверостишие – удивительная насыщенность мифологемами и апелляциями: прежде всего это, конечно, представление о Хаосе как первозданном океане и апелляция к ветхозаветному «началу творения». Однако Тютчев выходит за пределы библейских представлений, рисуя конец света вне традиции Евангелия, но как возвращение на круги своя. Такая кольцевая трактовка времени ближе к восточной философии (время христианской культуры линейное[43]). Естественно, тут нельзя забывать о мифологеме потопа, общей для множества культур, однако потоп в Библии – наказание, которое Бог обещал не повторять более, следовательно, у Тютчева скорее отразилось представление о «круге времен», возвращении на круги своя, близкое к восточным, в частности, индуистским представлениям о циклах существования вселенных. Хотя, конечно, фраза «И божий лик изобразится в них» – переосмысленная цитата из Ветхого Завета.

Это небольшое четверостишие демонстрирует невероятную глубину и сложность тютчевского мировоззрения и представления им Хаоса. Обзор же поэзии Тютчева показывает, сколь многогранно в смысловом значении было восприятие поэтом бинарной оппозиции «хаос – космос», и насколько прочно эта дихотомия базировалась на древнейших мифологемах самых различных культурных эпох. В интерпретации оппозиции «хаос – космос» И. Ф. Тютчев использует и библейские, и античные сюжеты, более того: глубинное понимание этих двух мифологем отсылает нас к истокам зарождения мифов, к истокам представления о хаосе как о женском, водном первоначале, ассоциируемым с материнской утробой; и представлениям о космосе как о мужском начале, упорядочившем хаотическую сущность мироздания. На диалектической борьбе и сосуществовании этих двух начал базируется вселенная тютчевской поэзии.

Страница:  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 


Другие рефераты на тему «Литература»:

Поиск рефератов

Последние рефераты раздела

Copyright © 2010-2020 - www.refsru.com - рефераты, курсовые и дипломные работы